В редакцию «Трибуны» обратилась Наталья Чернавская, дочь 88-летнего ветерана труда, инвалида I группы Александра Ивановича Петренко. Ее отец, лежачий больной, нуждается в круглосуточном уходе и постоянном наблюдении. У дочери не стало такой возможности после того, как она переехала в Белоруссию. Оставшаяся в Сыктывкаре внучка ветерана тоже не может помочь – у нее трое малолетних детей.
По системе долговременного ухода (СДУ) Александру Ивановичу предоставили сиделку, но она дежурила только в дневное время. Вечером и ночью инвалид остается без присмотра, что в его тяжелом психическом состоянии крайне опасно.
В письме, направленном в Министерство труда, занятости и социальной защиты Коми, Наталья Чернавская просит перевести отца в стационарное учреждение социального обслуживания в Сыктывкаре. Но туда – огромная очередь, около 200 человек. Вместо этого чиновники предложили неприемлемый вариант – Ухтинский стационар. Переезд в другой город стал бы огромным стрессом для престарелого инвалида. Но главное в другом – для него там нет надлежащих условий.
– Я дозвонилась из Беларуси в Ухту и узнала, какие условия в стационаре: до 12 лежачих в палате и одна санитарка на всех, – рассказывает Наталья Александровна. – Мне честно объяснили, что не смогут обеспечить постоянный присмотр за паллиативным больным – его лучше оставить дома.

Силы исчерпаны

– Пять месяцев назад отца признали нуждающимся в интернате и поставили в очередь. До этого я пыталась справиться сама, – говорит Наталья Чернавская. – Когда я была с отцом, он постоянно вылезал из медицинской кровати и падал. Иногда я вызывала скорую помощь – просто чтобы помогли его поднять и уложить.
Когда меня пригласили в школу по уходу, я спросила там: что будет, если он убьется в мое отсутствие (выйду за продуктами и лекарствами, а то и просто свалюсь и засну). И не мне одной этот вопрос приходил в голову. Нанятая мной сиделка тоже спросила, кто будет отвечать за его падения, когда она уйдет и больной останется ночью один.
Мне так хотелось поскорее уехать домой, чтобы окончательно не сойти с ума. Ведь когда не спишь нормально ночь за ночью в течение многих месяцев, становишься если не невменяемой, то неадекватной.
Два года мы справлялись с помощью только семейных ресурсов: родительских сбережений и остатков моего здоровья. Когда они оказались исчерпаны, пришлось приглашать сиделку. Но чтобы оплачивать круглосуточное дежурство, пенсии отца не хватало. Тем более что много денег уходило на дорогостоящие лекарства.
Поэтому я нашла компромисс: примерно пять дней в неделю сиделка оставалась на всю ночь, а дважды в неделю – только на вечер. Оплатила за эту услугу вперед до конца ноября и уехала, оставив документы и карту отца своей дочке, его внучке.
И все бы ничего, но с нового года ночная сиделка потребовала увеличить оплату. При этом соцработница вышла на каникулы, не закупив для отца продукты. А одна дневная госсиделка уволилась, не выдержав напряжения. В общем, лоскутное одеяло «ухода на дому» затрещало по швам…

Полное забвение

– Отец трудился на многих важных объектах страны, и полвека он отработал на государство. И почти 30 лет – в Республике Коми. Наверное, надеялся, что государство не бросит его в беде, – продолжает Наталья Чернавская. – А надеялся бы на меня – переехал бы, пока был в силах, ко мне в Беларусь. Уверена, что здесь все проще было бы при таком же развитии его болезни Паркинсона со всеми осложнениями.
Но нет, он остался в Коми. В республике, где при мне было 1265 тысяч жителей, а теперь осталось 672 тысячи. В Беларуси потому и проще, что там не с такой скоростью вымирает и разбегается население, нет очереди в интернаты.
На фотографии он в центре, рядом с Машеровым, на строительстве Вилейско-Минской водной системы, крупнейшей стройки XX века в Беларуси, где он был главным инженером.
Достроил и сам напросился «Нечерноземье поднимать», а когда пшиком все великие стройки коммунизма обернулись, некуда уже было возвращаться, минскую квартиру продали для брата, чтобы в Иркутске купил, где по распределению летал, а он за месяц до свадьбы погиб.
Я-то думала, когда почти 20 лет назад хотя бы с младшим выбралась из Сыктывкара, вернулась на родину без родителей, отчаявшись их уговорить, что минует нас чаша полной разрухи. Ведь не в Воркуте, не в Инте – вымирающих заполярных городах – оставила я родителей, а все-таки в Сыктывкаре, где у них дача, друзья и внучка.
Но внучка построила собственный дом за городом, и там у нее трое малышей. Дачу после маминой смерти срочно пришлось продать, пока не заросла и чтобы были деньги – сиделкам платить.
И вот постепенно отец оказался в вакууме. В марте 2025-го закончились деньги за проданную дачу, я приехала в Сыктывкар. Меня поразило, что никого не осталось из его сослуживцев и соседей по дому и даче.
Он ведь был хорошим начальником (возглавлял объединение «Комимелиоводхоз»), помогал подчиненным всем, что было в его силах. Но в последние годы все держалось только на маме, упрямо таскавшей его летом на дачу, поддерживающей общение с соседями.
А теперь рядом с ним – никого. Только соцработница приходила по будням на час, да и то после моих настойчивых жалоб и требований.
Жаль, не сфотографировала все награды отца, все его медали и грамоты. Кому они теперь нужны?
Вроде как по своей воле, не по этапу попал он в Коми край, а итог – три могилы: матери, жены, сына – на Човском кладбище и полное забвение еще при жизни, – с горечью заключила дочь ветерана.

Постскриптум

Наши чиновники любят порассуждать о патриотизме. Но истинный патриотизм, помимо прочего, еще и в том, чтобы помогать «детям войны», которые честно трудились, поднимали страну, создавали ее основные богатства.
Но чего стоят патриотические лозунги, если государство не хочет или не может помочь своим ветеранам? Грош цена пафосным словам, если нет реальной заботы, а очередь в интернат – 200 человек. И надо ждать, пока кто-то умрет, чтобы освободилась больничная койка. Горе такой стране, если уделом ее старшего поколения становятся одиночество, нищета, безнадега.